Доклад о поездке в Олонецкую губернию летом 1892 года

Николай Лесков. Источник: Живая старина, 1893, Выпуск 3, страницы 432–436.

Тарантас

Весной нынешнего года, в последних числах мая месяца, я, м. гг., получил поручение от Императорского Географического Общества — заняться во время летних каникул собиранием материалов по этнографии карельского края. Такое предложение общества как раз совпало с моим искренним желанием поработать, что-нибудь сделать полезное карельскому родному краю. В первых числах июня я уже был в Святозере, карельском селе Петрозаводского уезда, и с охотой принялся за работу, наблюдая за всеми сторонами жизни кореляка. Жизнь кореляка, несмотря на усиливающееся с каждым годом влияние соседей — русских, до сих пор представляет ещё очень много оригинального, своеобразного, такого, что присуще только ей одной. Особенно много этого оригинального в тех обрядах и обычаях, которыми обставляются важнейшие моменты в жизни кореляка: в обрядах свадебных, погребальных, крестильных и другие.

Свадьбы в кореле происходят большей частью или осенью — до Филипова поста, или в Рождественском межговенье. Выбор такого времени — вполне понятен. Относительная свобода от работ и домашних занятий, некоторая зажиточность крестьян в это время — всё это обусловливает выбор такого времени для заключения браков. Колдуны и колдуньи на карельской свадьбе занимают первое место. С колдуньей невеста ходит в баню, колдунья одевает ее к венцу. И каких только, каких наговоров и суеверных обрядов не совершается при этом!?... Вода, которой умывается в бане невеста, идёт ва приготовление теста, из которого потом пекутся пироги для жениха. Невеста одевается к венцу в чулане и стоит ири этом на разостланной овечьей шкуре мехом вверх, на пиле и наточенном топоре. При входе в церковь у неё поднимаются подолы платья чуть ли не до колен, чтобы они как-нибудь не коснулись церковного порога (чтобы от этого у невесты не было чирей на теле). Стоя под венцом, она держит меж грудями пироги, которые потом съедает в мужнином доме, чтобы не скучать, не тосковать по родителям. В доме жениха, после венчания, сажают молодых на печку и кормят брусникой или молоком.

Много таких же суеверных обрядов совершается и при погребении и крещении. В гробе для мертвеца прорезается отверстие, вставляется стекло и делается что-то в роде маленького окошечка; в изголовье покойника кладут веничные листья и стружки; в могильную яму, прежде чем опустить гроб, бросают монету — откупают землю. В сороковой день после погребения — «мустайжед» — устраивается по покойнику «веро» — поминальный обед. Священнослужителей, идущих на обед, встречают с подушкой на голове и на печке, в доме помещают для покойника целые груды пирогов. В отворенное окно опускают конец полотенца и тем устраивают путь для умершего.

При совершении таинства крещения родители крещаемого не присутствуют в общей комнате, чтобы дитя от этого не стало плакать по ночам; при погружении в купель младенца обращают внимание на положение его тела: протянутые ноги к смерти, поджатые и несколько скорченные — к жизни. Отрезанная пуповина прячется в такое место, где её никто не имел бы возможности пошевелить; «лийкутид лапсэн нябан, — разсуждает кореляк, — лийкутид ханэн миелен» — «крянул пуповину младенца — крянул его ум», сделал его навек сумасшедшим.

И в повседневной жизни кореляка есть много любопытного, заслуживающего внимания. Утром кореляк встает часа в 2-3 и первым делом, по пробуждении, съедает пясть муки или кусочек хлеба. «Зачем это делаешь, Пекко?» спрашиваю я одного такого крестьянина: «Привычка что ли у тебя такая?» — Нет, не привычка, а это средство обезопасить себя от действий «пахалайпэ» — дьявола; без «пюхялляд» — без предварительнаго принятия пищи опасно выходить на воздух — «илмалэ»; «пахалайнэ» может послать болезнь «нэна». Отправился кореляк рыбу удить в ламбу (лесное озерко) — заметили его соседи, не быть удаче. Попил из лесного колодца воды, подумал тут же что-нибудь недоброе — глядишь и нажил себе зоб на шею или боль в желудке. Заблудился вечером в лесу, идя домой, проплутал дня два, три, — на «худых следах» был (пахуойль дялгил), на следах «метчалайнэ» — лесовика. Купался в лесном озере, забрёл на глубину, едва не утонул — всем разсказывает, что у водянника в «кобрах» — пясти был, ощущал его холодное шерстнатое тело и ясно видел его, как видит теперь своих соседей.

Заболела корова, опаршивела от худой, голодной пищи — «муа-хардий» — дворовый не взлюбил; везде у него суеверная подкладка, всюду привнесение элемента нечистой силы: кехно, пахалайнэ, метчалайнэ, ведэхинэ, муа-хардий.

Самая молодежь корельская и всё её удовольствие как-то отличны от забав молодёжи русских сёл и деревень. Какая-то вялость, холодность, постоянная застенчивость — отличительные черты карельских парней и девушек. Вы не услышите от них ни разудалой песни, остроумной шутки и весёлых прибауток; никогда не увидите у них ухарской бойкой кадрили и жаркого выражения взаимных чувств. Как-то всё делается у них сосредоточенно-холодно, методически-размеренно... Самое весёлое время для карельской молодёжи — это святки, маслянница и «виандуойд» 1) — время от Иванова дня до Петрова дня. Святки для неё время желанное, с нетерпением ожидаемое чуть ли не с самой осени. Накануне Рождества начинаются святочные гадания. Собирается компания парней и девушек, делает вскладчину «пряженые» пироги и, закусив ими, идут слушать «сундуд»; слушают под окнами домов, на перекрёстках дорог, на церковном крыльце, на кладбище, в ригах и банях. Вот в морозную лунную ночь крадётся группа молодежи за село, на перекрёсток дорог. Все соблюдают строжайшее молчание, боясь смехом и говором оскорбить «великого сунду». Отыскали место, очертились сковородником, стали спинами друг к другу и внимательно слушают. Из села несутся далёкие, неясные звуки: то тихо звякнет колокольчик, то залает собака, то расходившийся дедушка мороз щёлкнет в угол крестьянской избы — все это суеверно-настроенными слушателями объясняется по-своему: болезненной Огуой (Агафье) слышалось тесание досок — значит, умирать ей в эту зиму; Маччи (Матфей), здоровенный детина 21 года, слышал ружейные выстрелы — не миновать ему тяжёлой солдатской службы; Катти (Катерина) слышала звон колокольчиков — скоро, должно быть, будут к ней женихи...

Амбар

Способов узнать своего суженого существует очень много: девушки надевают в полночь на шею хомут, садятся под стол и ждут своего будущего жениха; ложатся на печку с зеркалом в руках, запирают на всю ночь косу на замок, меряют сапогом пол, ходят с лучиной на прорубь, мочат её там и потом, придя в избу, зажигают... и многое множество других средств и способов. Маскирование и «бесёда» (е — следуеть произносить как ё) усиливают святочное веселье. Вывороченная наизнанку шуба или рваный кафтан, большие, стоптанные катанцы или сапоги-кеньги и опущенный на глаза платок — вот и весь незамысловатый костюм кореляка «смуута». Вечер до поздней ночи проводится на бесёде: здесь танцуют кадриль, лянсье, совдино-чоукку, а в старину — шина и касарейку: песни поются исключительно русские, но так исковерканные, что трудно было бы уловить в них какой-нибудь смысл или значение: «доцумери, доцумери — показался ден малин, ден малина — коротина, на один часочик; теперь моды при часах, котикова шапки... Меня милой не узнал прямо доктору послал; доктор улица девица стала спрашивати; танцы-пляски на каляски буду радость веселит я глазаленькой, голосок — соловей, из себе картина...»

Время «виандуойд» — дорогое время для женского пола и в особенности для девушек. В это время карельския бабы приносят из лесу верес и ольховые листья для парения молочных горшков, ломают березовые ветви для веников и собирают целебные травы и цветы. Аптека кореляка не богата медикаментами и приспособлена для лечения самых простых — «мужицких» болезней: «равда-хейнэ» — останавливает кровь при порезах; «урчой-хейнэ» — годится при расстройстве желудка; «кувзи-лехти» — от чесотки, «айлаз-хейнэ» — от колотья и другие... Но особенно, говорю, дорого время «виандуойд» для девушек. Накануне Иванова дня они идут в лес и кладут в ржаные поля полотенце, мыло и серебряную монету. В ночь на Петров день всё это берётся обратно и становится прекрасным средством «ностай лемби» — пустить о себе в народе хорошую молву, понравиться любому парню. При умывании монету опускают в воду, и девушка моется тем мылом, утирается тем полотенцем, которые лежали всё время «виандуойд» в поле.

Чтобы пустить «лемби» существует ещё другое средство — это купанье во ржи. Представьте себе тёплую июньскую ночь, с нежньм запахом распустившихся цветов; в поле, в росистой ржи, как русалки, прыгают, скачут, валяются девушки, совершенно нагие... Куда девались их постоянная застенчивость н стыдливость, заставляющие нередко краснеть их до корней волос?!.. Всё забыто, лишь бы «лемби-ностай» — пустить хорошую молву...

Такова в кратких чертах жизнь кореляка с его горем и радостью, печалями и весельем... И она-то служила мне предметом наблюдений. Я записывал всё, что только замечал в ней любопытного и оригинального: в обрядах, обычаях, верованиях и речи, записывал частью, наблюдая непосредственно сам за жизнью карела, а частью и по рассказам стариков и старух-рассказчиц. Так, в Святозере, при помощи такой старушки, я с подробностями записал свадебные обычаи с причитаниями, погребальные обряды, обряды «мустайжед», — то есть сорокового поминального дня, и несколько способов присушить парня к девке. В средних числах июня я вышел из Святозера и направился на северо-запад Петрозаводского уезда, по направлению к Финляндии. В селе Пряже (Петрозаводского уезда) мало нашёл заслуживающего внимания. Это село, несмотря на большое число жителей, почти лишено своего оригинального, собственно-карельского: здесь нет ни сказочников, ни старух-причитальщиц, не сохранилось ни старинных национальных карельских обычаев — всё постепенно заменено «мещанским, вульгарно-русским», идущим широким течением из Петрозаводска... Самый говор пряжинцев — особый говор, отличающийся от речи других кореляков, и сильно испещрённый русскими словами (церковь — черков; крыша — кровля)... Эта особенность говора дала мне повод обратить внимание на речь кореляков и, отчасти, послужила побуждением составить словарь карельскаго языка... В Сямозере (Sааmjarwi) — побывал на «руочин-саари» и осмотрел шведскую могилу; выслушал несколько сказок от местных жителей и записал десяток—другой карельских загадок. Пребывание в деревне Проккойла было несколько удачнее. Одна местная крестьянка рассказала мне обо всех обрядах — свадебных и погребальных, которые, впрочем, ничем не отличаются от святозерских; пропела «голосом» несколько свадебных причитаний, сказала сказку и сообщила несколько загадок и пословиц. В селе Вешкелицах (вези-кюля), находящемся в нескольких верстах от финской границы, заметно уже влияние Финляндии. Здесь нет уже таких кучных сёл, какие встречаются в восточной и северо-восточной кореле, каждые два-три домика стоят наедине и составляют деревню с особым именем (Ахпой-Микки, Лёбойнэ). Говор здесь более или менее чисто карельский, без заметной примеси слов русских; встречаются только иногда слова финские. Одежда местных жителей очень похожа на финскую. Визитка из серой домотканной шерстяной материи; у каждого на ремне нож в кожаных ножнах, и частенько встречается — рубашка, заправленная в брюки. Моё пребывание в Вешкелицах совпало с временем «виандуойд». При содействии местного учителя (М. А. Никольского) я узнал от некоторых местных жителей как проводится здесь молодежью это время, какие существуют способы «ностай лемби» — пустить в людях хорошую молву, познакомился с некоторыми святочными гаданьями и выслушал несколько разсказов о «паган нэна» — о действиях нечистой силы...

Дом Мемоева в Вешкелицах

Из Вешкелниц мой путь лежал обратно в Святозеро, через Салменицы (Салмен-нишка). В селе Салменицах я не застал почти никого дома: весь народ, даже старые и малые, были в лесу, работали на пожнях. К моему счастью, у местного священника оказалась служанкой одна бойкая старушка из местных крестьянок, и она-то мне сообщила полсотни одних загадок и несколько примет и наговоров насчет домашнего скота. Дорогой в Святозеро я зашёл в одну небольшую деревеньку Киндаз-Рукавица. Почему-то жители этой деревни служат предметом постоянных насмешек соседей-кореляков; о них ходит много всяких анекдотов, напоминающих отчасти пошехонские рассказы. Был, рассказывают, один киндасовец на охоте; приходит домой и говорит своим семейным, что в «куопе» — яме, куда на зиму кладут репу, видел сто зайцев.

— Полно врать, — замечают ему родственники, — откуда взялось такое множество зайцев...?

— Ну не сто, так 50 да все таки было...

— А откуда 50-то, да еще и в «куопе?»

— Ну, не 50 — так десять хоть было...

— Ну да и то очень сомнительно...

— Ну, если не десять, — так один хоть да был...

— Да был ли хоть один-то...?

— Так что же тогда шуршало в яме?...

Или еще другой рассказ. Наступает праздник Крещения Господня — Ведэристэ. Киндасовцы в прежние годы на этот праздник постоянно ходили на свой погост — в Пряжу, а тут почему-то вздумали устроить Иордан у себя дома: «не пойдёмте, братцы, на Иордан в Пряжу, рассуждают киндасовцы на кануне праздника, не стоит ходить туда; река у нас есть своя, икон в часовне много, такой можно Иордан смастерить, что любо...» Покричали, потолковали, и все согласились устроить Иордан дома. На другой день, в самый праздник Крещенья, рано утром сделали на реке большую прорубь, и торжественно с иконами на груди народ повалил из часовни на Иордан. Мороз был в тот день трескучий, руки мёрзли даже в рукавицах. Вот один крестьянин держит на груди большую икону «пуха Ведой» — святое Введение... Руки у него от холода посинели, окоченели, и сам он не чувствует, как икона постепенно соскальзывает, соскальзывает и, наконец, бултыхнулась в Иордан... Сильным течением реки икону тотчас же подхватило и унесло под лёд. Между киндасовцами началась тревога: ах «нюнню сууг» — реnis in оs «nuha-Ведой» в воду пала!.. Притащили из деревни невод, запустили его по течению ниже Иорданской проруби, вытащили, глядят — кусок льда... «Да это должно быть и есть «nuha-Ведой» — сдогадались киндасовцы и торжественно понесли льдину на печку в дом часовенного старосты: пока обедаем, мол, «nuha-Ведой» тем временем на печке и оттает:.. Сидят киндасовцы, обедают, едят праздничные пироги... «А подика ты, Микко, посмотри, что «nuha-Ведой делает на печке», посылают одного из своих товарищей справиться насчет иконы. Микко поднимается из-за стола, лезет на печку и оттуда со священным трепетом сообщает: «А, «нюнню сууг» — реnis in оs «nuha-Ведой» то, братцы, сбежала, только мочи немножко на печку брызнула»...

По возвращении в Святозеро, через несколько времени, я снова отправился в путь — по направлению к Олонцу... Дошёл до Кескозера (Кескуой-Ярви) и, по случаю болезни, должен был возвратиться обратно в Святозеро... В Кескозере мне случилось видеть раздел братьев. Раздел был полюбовный и происходил мирно, без крика и спору, без присутствия сельских властей. Старший брат, широкобородый, плечистый мужик, принес из «перти-айтэ» — домового чулана (в отличие от «пелдо-айтэ»—чулан на поле) ржаной хлеб, положил его на стол, засветил восковую свечу перед иконами, — и оба брата с семьями стали на молитву. Потом, после молитвы, братья поцеловались, и старший, отрезав ножом половину хлеба, отдал её брату... И затем начался самый раздел имения: старший брат взял избу, а младший «свиязи», то есть двор и сарай; зерновой хлеб, скот, поля, — всё пошло пополам.

В заключение скажу вкратце о результатах моих наблюдений за жизнью кореляка, подведу, так сказать, итог моей летней работе.

Мной подробно описаны обряды карельской свадьбы и приложены свадебные причитания в двух текстах (карельском и русском); описаны обряды погребальные и приложены отрывки из причитаний. Собрано больше полтораста загадок и пословиц, и изложены они в двух текстах. Сделано описание времени «виандуоуд» и карельских святок со всеми гаданиями, приметами, ворожбами и увеселениями этого времени; указаны в кратком очерке воззрения и взгляды кореляков на нечистую силу: паха, метчалайнэ, ведэхинэ, и муа-хардий; записано несколько сказок и легенд, и, наконец, начато составление русско-карельскаго словаря.

Сознаюсь перед вами, м. гг., что я не сделал того, что мечтал сделать, уезжая из Петербурга в Корелу... И причиной того было, во-первых, летнее время, неудобное для собирания этнографических материалов, — время, когда народ целыми днями бывает в лесу на работе и не имеет никакой охоты рассказывать сказки, загадки, сообщать о своих верованиях и обычаях, — заниматься, по его выражению, «пустяками». Во-вторых, скрытность и недоверчивость кореляка, с какими он встречает всякого, не принадлежащего к числу его односельчан, и, в-третьих, наконец, моя неопытность и некоторая, пожалуй, неумелость взяться за этот труд, как следует. Собирание материалов по этнографии карельского края Олонецкой губернии было для меня первым опытом в занятиях этого рода. Это были, так сказать, мои первые, ещё неумелые шаги, а потому я вправе, м. гг., рассчитывать у вас на полное ваше снисхождение... Если же случится мне снова побывать в Кореле, то я надеюсь, что, взявшись за труд собирания материалов уже с некоторым запасом опытности, я исполню его более удовлетворительно и с большим успехом для себя...